Les Fenêtres

Las du triste hôpital, et de l’encens fétide
Qui monte en la blancheur banale des rideaux
Vers le grand crucifix ennuyé du mur vide,
Le moribond sournois y redresse un vieux dos,

Se traîne et va, moins pour chauffer sa pourriture
Que pour voir du soleil sur les pierres, coller
Les poils blancs et les os de la maigre figure
Aux fenêtres qu’un beau rayon clair veut hâler,

Et la bouche, fiévreuse et d’azur bleu vorace,
Telle, jeune, elle alla respirer son trésor,
Une peau virginale et de jadis ! encrasse
D’un long baiser amer les tièdes carreaux d’or.

Ivre, il vit, oubliant l’horreur des saintes huiles,
Les tisanes, l’horloge et le lit infligé,
La toux; et quand le soir saigne parmi les tuiles,
Son oeil, à l’horizon de lumière gorgé,

Voit des galères d’or, belles comme des cygnes,
Sur un fleuve de pourpre et de parfums dormir
En berçant l’éclair fauve et riche de leurs lignes
Dans un grand nonchaloir chargé de souvenir !

Ainsi, pris du dégoût de l’homme à l’âme dure
Vautré dans le bonheur, où ses seuls appétits
Mangent, et qui s’entête à chercher cette ordure
Pour l’offrir à la femme allaitant ses petits,

Je fuis et je m’accroche à toutes les croisées
D’où l’on tourne l’épaule à la vie, et, béni,
Dans leur verre, lavé d’éternelles rosées
Que dore le matin chaste de l’Infini

Je me mire et me vois ange ! et je meurs, et j’aime
— Que la vitre soit l’art, soit la mysticité
A renaître, portant mon rêve en diadème,
Au ciel antérieur où fleurit la Beauté !

Mais, hélas ! Ici-bas est maître : sa hantise
Vient m’écoeurer parfois jusqu’en cet abri sûr,
Et le vomissement impur de la Bêtise
Me force à me boucher le nez devant l’azur.

Est-il moyen, ô Moi qui connais l’amertume,
D’enfoncer le cristal par le monstre insulté
Et de m’enfuir, avec mes deux ailes sans plume
— Au risque de tomber pendant l’éternité ?

Stéphane Mallarmé (1842-1898)

Окна

Устав от ладана, больничного проклятья,
Постели и гардин с их пышной белизной,
От скучно на стене повисшего распятья,
Свой старческий хребет вдруг распрямил больной.

Не только гниль прогреть он тащится к оконцу.
Он тщится отогнать животный страх ночей;
Подставив кости лба, нагое тело солнцу,
Изведать торжество живительных лучей.

Хватает жадный рот весенний день погожий,
И, будто молодость опять к нему пришла,
Он наслаждается теплом девичьей кожи,
Слюнявя золото горячего стекла,

И силится забыть в целительном лобзанье
О ладане, часах, стучащих на стене,
О кашле, снадобьях, кровати-наказанье,
И, только кровь лучей расплещется в окне,

Он видит в сумерках пурпурные галеры –
Ленивых лебедей над огненной рекой –
И рыжих молний блеск. Безумные химеры
Пьянят несчастный мозг, истерзанный тоской.

Так, презирая тех удачливых и жадных,
Кто счастьем упоен и кто из-за грошей
Корпит, копается порой в отбросах смрадных,
Чтоб как-то накормить голодных малышей,

Я обожаю все оконные проемы,
Откуда льется свет, откуда жизнь видна.
Обрызганный зарей, исполненный истомой,
Когда к безбрежности душа устремлена,

Любуюсь я собой как ангелом в Эдеме.
Искусством, магом будь, оконное стекло,
Неси мою мечту в алмазной диадеме,
Чтоб солнце Красоты на гранях расцвело.

Но на земле, увы! хозяйка есть — забота.
Она чернит мечту, она кричит: «Забудь!»
И грязной глупости мучительная рвота
И перед синевой толкает нос заткнуть.

Найду ли способ я, не знавший наслажденья,
Хрусталь свой погрузить в поруганную высь
И на больших, как мир, крылах без оперенья
Подняться к вечности? И пусть сорвусь я вниз!..

Стефан Малларме
Перевод M. И. Миримской

Окна

От запахов лекарств и жесткого матраца,
От неизбежного распятья на стене
Осатанел больной, ах, только бы добраться
До безучастных штор на розовом окне!

Встает, но не затем, чтоб старческие мощи
Согреть, он жаждет свет увидеть на камнях,
Небритою щекой прижаться, грудью тощей
Приклеиться к стеклу в рыжеющих огнях.

Упиться синевой, дразнящей плоть гнилую,
Так страсти аромат вдыхал он молодым,
Теперь слюнявому подставлен поцелую
Взамен девичьих плеч закатный теплый дым.

Он жив! он поглощен не запахом елея,
Не кашлем, к дьяволу лекарственный настой
И мерный маятник! там, вдалеке, алея
Над кровью черепиц, в лазури золотой,

Как стая лебедей, но тоньше и безмолвней,
Галеры стройные зарей озарены,
Плывут, баюкая изломы дерзких молний,
Воспоминаньями навеянные сны!

Вот так и я бежал от грубых и бездушных
Калек, что в сытости успели закоснеть,
От жадных псов, чья страсть копить в каморках душных
Для ощенившихся подруг гнилую снедь.

К рассветным окнам я взываю о защите,
От жизни оградясь прозрачной полосой,
Благословения иного не ищите!
В стекло, омытое безгрешною росой,

Войду я и умру, но ангелом Эдема
Воскресну, — таинством, искусством станешь ты,
Окно! мечты мои горят, как диадема,
На дряхлой синеве бессмертной Красоты!

Увы, несносный прах, как прежде, мой хозяин!
В прибежище былом нашел я западню:
Надменной тупости блевотиной измаян,
От светлой вышины лицо я заслоню.

Всю горечь испытав, осмелюсь ли теперь я
Разбить облитую помоями слюду?
Надломлено крыло, бегу, роняя перья,
И страшно, что в провал звенящий упаду.

Стефан Малларме
Перевод Р. М. Дубровкина

Окна

Как слабый человек, оставленный в больнице
Среди постылых стен, подъемлет жадный взор
К распятью, что глядит, зевая, как клубится
Зловонный фимиам в банальной складке штор,
И, в корчах распрямив свое гнилое тело,
Он тянется к окну, где буйствует рассвет,
Прильнувши лбом к стеклу, впивать оцепенело
Щетинистым лицом прекрасный, яркий свет,

И воспаленный рот, изведав скорбь утраты,
А прежде юный, пить восторг лазурных струй,
И пачкает слюной горячие квадраты,
Вонзая в пустоту блаженный поцелуй,

И, презирая смрад кадила и елея,
И время, что течет бессмысленно и зря,
Смотреть через стекло, от радости хмелея,
Как медленно встает кровавая заря,

Где золотых галер воздушные армады,
Как лебеди, плывут по пурпурной реке,
Чьи сеют молнии душистые громады
С такой беспечностью в лазурном далеке!

Так, оскорбясь, душой, погрязшей в липкой мрази,
Где жрет само себя, вдыхая смрадный чад,
Желанье отыскать ошметки этой грязи
И матери вручить, кормящей своих чад.

И я припал к окну в бессилии жестоком,
Чтоб не смотреть вокруг и, в зеркале стекла,
Омытом голубым, как золото, потоком,
Узреть и возомнить из грязного угла:

Я — Ангел! Я люблю, я жду, я умираю.
Пусть стекла будут сном, условностью, мечтой,
Что рвется изнутри к возвышенному краю,
Как лучезарный нимб, зажженный Красотой!

Но тщетно, этот мир сильней. Его уродство
Низвергнуло меня в блевотину и гной,
И вот, осатанев от мерзости и скотства,
Я зажимаю нос перед голубизной!

И, выломав кристалл, измученный, теперь я,
Как оскверненный монстр, ползу на животе,
Чтоб выброситься вниз на крылиях без перьев!
— Рискуя не упасть в бездонной пустоте?

Стефан Малларме
Перевод Вадима Алексеева

Окна

Истомлен фимиамом зловонным больницы,
пошлой шторкой повисшим пред бледной стеной,
где распятье от скуки пустынной томится,
умирающий к ним повернулся спиной,

потащился – костям не согреться трухлявым –
хоть на солнце взглянуть перед смертным концом,
к окнам жарким прижаться, прилипнуть костлявым,
окруженным седою щетиной лицом,

и, как некогда к девичьей коже, глотая
синеву поцелуями горько и зло,
словно дразнит его теплота золотая,
лихорадочным ртом он марает стекло.

Койку скорбную, склянки – и жив и хмелеет, —
ужас миропомазания позабыв,
в час, когда от сочащейся крови алеет
черепица, он видит багряный разлив,

где злаченых галер лебединая стая,
на реке благовонной качая крылом,
дремлет, пышными вспышками зарев блистая,
в небрежении к тяготам дум о былом!

От мужей, извалявшихся в счастье упрямом
и погрязших в обжорстве желаний одних —
одарять молодых матерей этим срамом,
этой грязью и гнусью, бегу я от них,

прилепляюсь на каждом оконном узоре,
жизнь плечом оттолкнув, погружаю я взгляд
светлый в стекла, где вечные росы и зори
чистотой Бесконечного Утра блестят,

и кажусь себе ангелом, гибну и весь я –
чтобы стеклам искусством и таинством стать, –
коронован мечтою в былом поднебесье,
где цветет красота, возрождаюсь опять!

Но увы! Мир земной мне хозяин, он будет
тошнотворен и тут, где обрел я покой,
и блевотина гнусная Глупости нудит
нос зажать перед ликом лазури святой.

Есть ли средство, хрусталь, оскверненный уродом,
проломив, на бесперых носиться крылах
вместе с Я моим горестным годы за годом,
но всю вечность под страхом обрушиться в прах?

Стефан Малларме
Перевод С. Петрова

Окна

Лечебница, тоска. Густым несносным смрадом
пропахло и бельё, и весь унылый дом.
Распятие — колосс с трагичным взглядом…
И чуть живой старик — решился встать тайком.

Не то чтобы хотел дать язвам обогреться —
желал взглянуть на блеск облитых солнцем скал.
Прижал к окну лицо, и свой костяк, и сердце,
затем, чтоб яркий луч их просто приласкал.

Чистейшие уста в лазури заалели:
во всей своей красе, со страстью молодой —
и долгий поцелуй в окне запечатлели
сквозь блещущий хрусталь в расцветке золотой.

Он опьянел, забыв про близкое прощанье;
про зелья, бой часов и одр, где он лежит;
про кашель, про закат, что вроде умиранья;
про свет, что ввечеру, страша, кровоточит.

В его мечтах плывут, как лебеди, галеры
по пурпурной реке, где тишь и аромат,
и тысячи зарниц пронзают атмосферу,
и в памяти одно лишь пенье серенад…

А мне не по душе те чёрствые соседи,
что тешат лишь себя и падки до услад
да разве что ещё заботятся о снеди
для верных им подруг и собственных ребят.

Я к истой жизни льну. Дойдя до перекрёстка,
ищу в своём стекле — из всех его сторон —
ту праведную грань, отмытую до лоска
чистейшею росой всех мыслимых времён.

Мне б, глянувши в стекло, найти свой путь к Эдему,
развеять мистицизм, смущающий мечту,
и пусть искусство вновь наденет диадему,
которая до нас венчала Красоту.

Увы ! Земля живёт под скипетром тирана.
Ему не нужен свет. Ему милее хмурь.
От грязных куч дерьма, от смога и дурмана —
дыханье стеснено и спряталась лазурь.

А что как я решусь, беспомощный в усильях,
забыть своё стекло и ужасы Земли
и просто улечу на двух беспёрых крыльях
с опасностью пропасть в неведомой дали?

Стефан Малларме
Перевод В. Кормана